Ах,Самара-городок

СЛУЧАЙНАЯ ВСТРЕЧА.

Там, на приморском бульваре,
Где кипарисы цветут,
Встретил Серёжка
девушку Варю
В стайке весёлых подруг.

Встретил, и тут же влюбился
В смуглого свежесть лица,
В чёрные брови,
в косы, в ресницы,
И в голубые глаза.

Взгляды их, лишь на мгновенье,
Вспыхнули светом зари,
Но только оба,
в миг откровенья,
Мимо друг друга прошли.

То лишь случайная встреча
В жизни мальчишки была:
Сколько их будет!
И загоралась
В небе ночная звезда.

РАССВЕТ ЗАНЯЛСЯ.

Рассвет занялся мелкой дрожью,
Ночь напролёт
Туман скользит по бездорожью,
Чего-то ждёт.

Светится маревом прозрачным
Кометы шлейф,
Венцом изысканно-изящным
Ложится в дрейф.

Зарницы луч как откровенье
Благих небес,
Лишь показался на мгновенье
И вдруг исчез.

Приобретая очертанья,
Синеет бор,
И спит в плену его молчанья
Ветвей узор.

Как бриллианты в диадеме,
Горит восток,
В струях лазоревой капели —
Тепла поток.

Весь мир звучанием полнится
Равнин седых
И нежным полотном стелится
У ног твоих.

Мне сладок  миг прикосновенья
К устам твоим,
Он дарит радость откровенья
Лишь нам двоим.

Любви блаженной, окрылённой,
В пучину лет,
Стезёю одухотворённой  
Идём во след.

МОНОЛОГ НАТУРАЛИСТА.

«Без воли Провидения ни один волос
не упадёт с головы человека».
А.П. Чехов.

    Ну, наконец-то, друзья мои, наконец-то я вырвался на природу. Ура! Читатель, разрешите пожать вашу руку. Моё кредо — будь сказано между нами, — прежде всего — экология. Ах! Как я люблю экологию! Я её просто обожаю, это моя стихия. Так и хочется крикнуть во все лопатки: «Люди! Берегите землю свою, мать вашу!»
    Приятно, чёрт побери, брести одному тенистой аллеей по направлению к быстрой, полноводной речке. В ушах почему-то беспричинно звучит мелодия из оперы Леонкавалло «Паяц», а по телу блуждают токи Бернара. Как ни как, а всё-таки чертовски приятно. Взгляд мой нежно поглаживает безоблачное небо, слегка взъерошивает ветки кустарника, будоража гладь поверхности встречных луж и создавая на них зыбь.
    Ощущение лёгкости во всех членесах обусловлено, как мне думается, полётом души.
    А вон, кажется, и сорока впереди посреди дороги шествует. Важная птица! Ишь какие вертикулясы выделывает, паршивка! А походка-то, походка, что у пингвина! Между прочим — только между нами, — категорически согласен с теми, кто утверждает, что люди произошли от пингвинов. Кто с этим не согласен, того отсылаю к моей бабушке, под вымыш-ленной фамилией. Ах, майн либер Августин! Читатель, разрешите обнять вас!
    Господи, хорошо-то как, прям, как в раю! Я дышу обеими лёгкими, грудь мою распирает гордость от сознания утончённости моей натуры и духовной возвышенности переполняющих меня чувств, хоть я и далёк от мысли возвеличивать себя в глазах общественности.
    Не думайте, уважаемый читатель, что, нафаршированный житейской мудростью, ваш покорный слуга, то есть  — я, пытается усладить ваш слух аристократическими поползновениями. Нет, и ещё раз — нет! Это не так, это — нечто иное. Я не тот, за кого вы пытаетесь меня принять.
    Мою стать окружает благостная, душераздирающая тишина, лишь изредка нарушаемая весьма непонятными и загадочными звуками, исходящими из девственных начал окружающей меня природы. Это необыкновенные звуки, скажу я вам. Представьте себе, когда всё спит, кроме соловья и свиньи.
    Нет! Что не говорите, а люблю я матушку-природу, ох уж как люблю, что и не знаю как! Читатель! Разрешите пристально посмотреть вам в глаза и прижать к своему сердцу.
    Ах, как пространно всё это я высказал бы на каком-нибудь иностранном языке. Читатель, вы, случайно, не говорите по-французски? Нет? А по-немецки? Тоже нет? Ну, а хотя бы по-английски?.. Да-а, в таком случае мне будет нелегко найти с вами общий язык. Но ничего, я буду благосклонным и оставляю за вами право объясняться на русском.
    Я так с вами разговорился, уважаемый читатель, что мой язык запутался в моей же бороде. Извольте подождать немного, пока я не освобожу его из тенёт растительности, произрастающей на моём фотогеничном обличье.
    Всё, кажись освободил: язык свободно перемещается и парит в замкнутом пространстве.. Так о чём мы? Ах, да, вот я и говорю: природа — моё хобби. Ужасно я её люблю, уж как люблю, натюрель тру-ля-ля!
    В душе я натуралист и люблю по этому поводу заниматься всякими размышлизмами, наблюдая regularius prirodes. Приходится всё подмечать, до всего доходить своим умом. До всего мне есть дело, всё-то мне интересно.
    Вот, к примеру, веточка какого-то кустарника, а какого? — шут его знает. Так вот… Ой, колется, подлая! А мы возьмём, да и сломаем её. Сломали. И не пикнет бедолашная. Понятное дело: не живая ведь, а всё равно ей, наверное, больно. А вот и стебелёк, тоже хочет жить, аус фидер кукер, а мы его измельчим, измельчим.
    Вы только посмотрите на цветочке — запамятовал его название, — какой красавЕц-стрекозёл умостился. Ага, попался? Мы тебе быстро крылышки-то обломаем. Проэкспериментируем: оставим по одному с каждой стороны. Полетит или не полетит? Не полетел. Одно слово — природа!
    Ух, жук майский, прямо мне в лоб, и — на землю. Экая у него спиноза разноцветная, убористая! Погоди, поганец ты этакий. Знай свою экологическую нишу, дурачок! Это те не перламундия какая! Я тебе сейчас все лапченции повыдёргиваю, будешь знать. Ага, ты ещё сопротивляться? Не на того напал, стервец. На тебе, на тебе… Всё, свободен…
    Как легко дышится, читатель. Разрешите обнять вас многократно и разлобызать тысячу раз! Хочется распоясаться, разверзнуться и низвергнуться. Я люблю-ю тебя жи-изнь…
    Ой, кузнечик дорогу мне перескакивает. К чему бы это? А мы ему, пакостнику этому, путь ножкой своей преградим. Вот так, вот так! Наше вам гранд-мерси с тройным заслоном! Но пасаран! Ишь, зафиндилябрил в другую сторону, соображает.
    А вот на листочке жук не жук, таракан, не таракан, а так себе. Ой, заскворчал! Так ведь это же, наверное, сверчок! Какой отвратительный. Наш пострел всюду поспел! Дай-ка его щёлкну. Вот так! Каждый сверчок знай свой шесток.
    Боже мой, какие ароматы источает природа, какие подарки она нам превозносит! Это вам не вандам нотрдам, это о-го-го-о! Правда, мой нос улавливает некоторую примесь запахов не экологически чистого продукта, предопределяя некоторое его несоответствие жизнеутверждающим устоям, определившимся в природе. Повеяло чем-то недостойным моего тонкого обоняния. Ловлю себя на мысли, что здесь что-то не так. Так и есть: ступня моей правой ноги по щиколотки углубилась в экскрементальные отбросы какой-то коровы. Фу-у, какая гадость! Кстати, самые глупые животные, так это коровы. Представляете? Выпускают на автомагистраль корову, а она, подлая, начинает нарушать правила дорожного движения! Каково,а? я вас спрашиваю.  Ну не тупое ли животное?
    Но позвольте — что же это такое? — другая нога моя погрузилась — не побоюсь этого слова — в отвратительный конгломерат отбросов общества, известный под названием gomo sapiens fikalies. Люди, я люблю вас! Но какая сволочь умудрилась всё же посреди дороги пометить подобным образом своё местопребывание? Так уж тяжело было спрятаться за кустик? Так нет же, у всех на виду! А воздух!.. Знал бы, что такое случится, респиратор прихватил бы с собой из дома. Читатель, мне стыдно смотреть вам в глаза. Да, природу любить надо, но… в меру. Какая невоспитанность, я бы даже сказал — безнравственность, должны были руководить лицом, позволившем себе подобную омерзительную выходку. Ну не свинья ли оно после этого? Хотелось бы посмотреть ему прямо в глаза и воскликнуть: «Да-а!»
    Ну, ничего, до баламутки-речки уже недалече; прополоскаю свои ортопеды в её водах, сам в них побарахтаюсь, подраскинусь на травке-муравке, понежусь в лучах дневного светила, полюбуюсь пейзажем, и, до краёв переполненный жизненными силами, ворохом наблюдений и впечатлений, довольный, радостный и счастливый ворочусь в родные пенаты. А пока присядука на тот вон бугорочек под деревом, отдохну. Какой мягкий бугорок, словно перина. Уф-ф, душно, но всё равно — хорошо-о.
    Какое надоедливое насекомое! Кш-ш пчела! Жужжит и жужжит перед носом, запах мой её, видите ли, прельщает. Брысь, обезьянья морда! Ага, полетела в своё осиное гнездо. А я его прутиком разворошу, разворошу, вот так! Разволновалась пчелиная стая? Так тебе! А комары — эти скоты кровожадные, словно взбесились. Так и норовят, так и норовят укусить, да побольнее.
    Опять эта пчела — не пчела, а  крокодил какой-то, — ну достала. Сколько их кружит возле меня, мать честная! Я к природе со всей душой, а она ко мне задом, нуль внимания, игнорирует значит, агрессивно настроена. Понесла меня нелёгкая на природу без соответствующей подготовки, без практических навыков. Но ничего: всё равно их либе натюрлих, хотя она меня не того, не особо-то жалует.
    Читатель, я испытываю к вам наилучшие чувства, но в каком именно месте вас видел, что-то не припомню.
    Ну, заели комары, а за шиворот, кажись, пчела — это мурло, — заползла, аж мурашки по всему телу. Позвольте, господа! На чём же это я сижу? Никак на муравейник угораздило меня приземлиться. А эта пчела просто достала. Да никак целый рой вокруг меня вьётся. Целый муравейник под одёжей, пчёлы с комарами атакуют, весь в говне и в паутине… Караул!!! Ой! В правую ягодицу ужалила, стервоза! Бежать, бежать куда глаза глядят. Нет, лучше к речке, в ней моё спасение. Успею добежать, напрямик, напролом через кусты и овраги. Ой мама! Жалят со всех сторон, оголтелые.
    А-а-а-… Бег на длинную дистанцию с естественными препятствиями, только так. Да что же это такое! Судьба раздавала мне подарки налево и направо. Полнейший отлёт с дискомфортом. А вот и быстрая речка, хотя могла бы течь чуть-чуть и помедленней. Раздеваться? Нет времени. Муравьи всё тело облепили, кусаются, а пчёлы с менторским изяществом жалят беспощадно. Нет, только в воду, как есть, не разоблачаясь, была не была. Бултых! О майн гот! Выпустил из виду, что плавать не умею, а выныривать-то надо.
    Вынырнул. Открыл рот, чтобы набрать в лёгкие побольше воздуха, а какая-то бешеная пчела вонзила своё поганое жало в мой нежный язык.
    Всё, погибаю, тону, отдаюсь воле волн и Всевышнего! Но что это? Мои ноги ощущают земную твердь. Оказывается, воды всего ничего, по пояс. Значит не всё ещё потеряно. А я, хороший человек, боялся.
    Пчёл и след простыл. Они, по всей вероятности,  полетели поминки по мне справлять. И муравьи, эти парнокопытные, уже не кусаются: захлебнулись и подохли, видать. Всех их я мысленно казню своим презрением и осуждаю на десять лет тюремного заключения строгого режима и каторжных работ.
    Пора вылазить из воды. Лицо всё горит, тело неимоверно щипает и ломит, под ложечкой сосёт, а глаза на лоб лезут. Но зато обувь хоть чистая, без всяких там примесей и естественных присадок.
    В общем, долго придётся расхлёбывать на берегу последствия собственного легкомыслия. Язык распух и уже не помещается во рту. Сейчас прополощусь, обмоюсь , высушусь и… в больницу, к врачам, пусть выхаживают. Теперь у меня такой вид, что и родная мать не узнает.
    Нет, читатель, что не говори, природа природой, экология экологией, но покой и здоровье прежде всего. Природой хорошо любоваться с крыши родного дома своего с расстояния в несколько сот локтей. Всё это вам я говорю неделю спустя после катастрофических событий, оставивших неизгладимый след в моей жизни, полной приключений и всяческих недоразумений. Последствия их я перенёс мужественно, но не адекватно и не однозначно: во мне что-то вначале надтреснулось, а затем, можно сказать, переломилось. Судьба вменила мне в обязанность при определённых обстоятельствах недоуменно разводить руками и всему удивляться.
    Итак, природа нанесла мне оскорбление действием. Вывод один: жизнь есть ни что иное, как сплошное недоразумение, большой конфуз.
    Милостивейший читатель! Спасибо Вам за то, что имел удовольствие виртуально беседовать с Вами. Я понимаю, мои большие проблемы — это ваши маленькие радости. Но всё равно, в глазах моих — мечта, а в душе — музыка. По секрету, между нами: в скором времени намереваюсь посетить Акапульку, затем Антананариву, после чего отправлюсь на берега озера Титикака. Мой вам пламенный привет, читатель, и нижайший поклон от благодарного автора. С содроганием сердца жму вашу руку… Мой адрес не дом и не у-ли-ца-а…

ПИСЬМО.

Привет тебе, родная, издалёка,
Из тьмы-глуши, где ветры да тайга,
Где жизнь с людьми обходится жестоко,
Где гнёт к земле отшельница судьба.
От пацанов — друзей моих по нарам,
От всей шпаны и остальной братвы,
Тебе наш шмон, всем скопом, всем базаром,
Большой поклон из дальней стороны.

Мне часто снятся белые берёзки
И куст рябины прямо под окном,
Глаза твои — две голубые блёстки,
Что согревали грудь своим теплом.
Как не хватает, если б только знала,
Мне слов твоих приветных и простых,
Средь стройных сосен и лесоповала,
Объятий нежных, ласковых таких.

Идут дожди, и слякоть бездорожья
Одела осень в праздничный наряд,
Узор тоскливый на тюремных стёклах
Рисует дождь четвёртый год подряд.
Ты ждёшь меня, давно, я это знаю,
Как ворочусь, всё заново начать
Хочу с нуля, тебе я обещаю,
А если вру — век воли не видать.

Который год уж журавли курлычут в небе
И держат путь нелёгкий свой на край земли,
А по весне, как прилетят опять на север,
Я обязательно вернусь, ты только жди.

ЛАЗУРНЫМ ПЛАМЕНЕМ.

Лазурным пламенем светится
Душистый май в кругу берёз,
И тенью лёгкою ложится
Средь талых вод, ручьём струится
Весна — родительница грёз.

Зефиром лёгким закружилась
Вуаль ажурная небес
И в неге девственной забылась,
Зарёю алой опушилась
В тумане призрачных завес.

Благоухания блаженство
В тонах изысканных сквозит.
Их высокопреосвященство —
Природы чудной совершенство,
Мир восхитительный вершит.

Лучи небес листву лелеют
В росинках цвета хрусталя.
Цепочки гор вдали синеют,
Роз лепестки истомно млеют
В объятьях трелей соловья.

Я КРОЮ ЯМБОМ И ХОРЕЕМ.

Я шестистопным крою ямбом и хореем,
Затем сопфической строфою и рондо,
Бью пятисложником по разным логаэдам,
Гекзаметром стелюсь — мне всё одно.

И буриме просодией на вольный стих ложится,
Верлибр в секстину с тропом целится стопой,
Вот перевертень с дактилем резвится,
С версифицированным метром и строкой.

Струится монорим и моностих с арузом,
Рефрен с пеоном впендрились в спондей,
И белый стих округлился арбузом,
В четверостишье превратившись поскорей.

И силлабо-тонический партаксис на трохее
Всё метит в сильно-слабые места,
Чтоб влезть на стихотворном на размере
На пьедестал пьеты и кой-куда.

Переакцентуация двустишия вершится,
И слог на рифму прётся, напролом,
Да будет стих! Да пусть в глазах двоится!
И я вершу, чтоб сделать ход конём.

СИЖУ, ТОЧУ…

Сижу, точу своё перо —
гусиное —
поэта,
Точу, точу уже давно.
Да что ж такое это?!

Уж половину искромсал —
иль ножик притупился, —
Ко всем чертям его послал,
и сильно возмутился.

Когда от этого пера
огрызок лишь остался,
Второе, третье взял тогда,
за следующее взялся.

Потом я перьев не считал —
пустое, — время трата,
Мешок уж полный источал,
и всё без результата.

Всех кур, гусей пообщипал,
и индюка подружку,
Все разбежались по углам:
стесняются друг дружку.

Ну где ж ещё мне перьев взять —
источник истощился,
Сижу, весь думами объят,
и разум помутнился.

По уши в перьях, в строганье,
и пух над головою,
Слеза сползла по бороде,
над левою щекою.

Но тут я вспомнил о пере,
о страусином, в шляпке,
Дарил которую жене
под новый год на святки.

Стругал его по четвертям,
сказать коль фигурально,
За что жена меня к чертям
послала виртуально,

Пообещав мой одночлен —
как школьный математик, —
Вмиг поделить на многочлен.
Но я ж не маразматик!

А по сему же порешил,
что в ножичке всё дело.
В сельпо точило прикупил.
Работа закипела.

Теперь сижу, точу свой нож
на круге абразивном,
На папу Карло стал похож,
ну, прям, смотреть противно.

А не подскажет ли мне кто,
так,в качестве совета,
Кто б одолжить мне смог перо,
перо великого поэта?!..

ПОДНИМЕМ, РЕБЯТА, БОКАЛЫ.

Поднимем, ребята, бокалы
И горькую выпьем без слов,
Здесь тостов, пожалуй, не надо,
Мы пьём за погибших отцов,

За тех, кто в атаке смертельной
В походном сражён был строю,
Кто ночью холодной, метельной,
Упав, умирал на снегу;

За тех, чьи болят ещё раны
С поры той победной весны.
Вы слышите нас, ветераны,
Солдаты минувшей войны?!

За вдов, что походкою скорбной
Дорогами грозных тех дней
Шагали в руках с похоронкой,
За наших мы пьём матерей.

За нашу страну, что вставала
На битву за счастье людей,
В жестокий их бой провожала,
Теряя своих сыновей.

Хоть сами мы родом — солдаты
Огромной, прекрасной страны,
За то всё же выпьем ребята,
Чтоб не было больше войны.

БАЛЛАДА О ДРУЖБЕ И ВЕРНОСТИ.

В одном дворе, в старинном переулке,
Что весь тонул в сиреневом цвету,
Ютился домик в самом закоулке
В два этажа, с мансардой наверху.
А в доме том Андрюшка жил вихрастый
С овчаркой Стрелкой, маленьким щенком,
Счастливей их, чем он и зверь ушастый,
Никто, пожалуй, не был в мире том.
Когда её в забавах обнимая,
Он говорил: «Подруженька моя!»,
Она хвостом от радости виляя,
На целый двор скулила, как могла.

И видел двор, и видели соседи,
Как даже тот, что каждый день хмельной,
Всегда угрюмый дворник дядя Федя,
Им вслед махал приветливо рукой.
И оба друга были неразлучны,
Где был один, туда спешил другой,
Судьбы иной им не желалось лучшей.
Ну что была за дружба, Боже мой!
Кровей не тех, без почестей, без званий,
В упрёк бросал какой-нибудь пижон,
В ответ звучало: «То, что без регалий,
Уж как-нибудь мы с ней переживём».

А дни летели, множась на недели,
Промчался год, за ним прошёл другой,
Уже давно два друга повзрослели,
И майский сад шумел своей листвой.
Была она грозою хулиганов,
Крутым щитом для местной детворы,
Своих друзей, от лиха отвращая,
Она не раз спасала от беды.
Но вот прошла пора забав ребячьих,
Серьёзных дел настали времена.
Окончен курс премудростей собачьих,
Как вдруг назавтра грянула война.

И встали в строй два друга спозаранку,
Чтоб гнать врага с поруганной земли.
По всем статьям как «истребитель танков»,
Андрей со Стрелкой оба в паре шли.
И сразу — в бой. Вдали стальная свора
Ползла, стеная залпами огня,
Земля стонала от беды и горя.
Смертельным грузом Стрелка снабжена:
Закон войны! И в том её жестокость,
Не уточняет — стар ты или млад,
Переступил свою черту — и в пропасть
Летишь на крыльях сквозь кромешный ад.

И вот всё ближе, ближе вражья стая,
Уже в ста метрах главная броня.
Хотелось жить! И бремя расставанья
Легло тяжёлой ношей на бойца.
Дай на прощанье лапу, и до боли
Дай обниму тебя в последний раз.
Слеза из глаз скатилась у обоих,
И тут же дал он ей команду: «Фас!»
И через бруствер, с пылом искромётным,
Стрелой помчалась Стрелка на врага,
Была, однако, залпом пулемётным
На полдороге изрешечена.

Тут пелена застлала взор Андрюшки,
Он, стиснув зубы и сомкнув глаза,
Вдруг из окопа бросился к подружке,
А та была пока ещё жива.
Он подхватил, сердечную, на руки,
К её ушам прижав свою щеку.
Прости-прощай!, сказал сквозь грома звуки,
И вместе с ней метнулся под броню.
Под лязг и скрежет вражьего металла
Их на мгновенье встретились глаза.
Ещё рывок! И всё! Друзей не стало!
Их души вмиг взметнулись в небеса…

Давно уж нет старинного проулка,
И дома в нём, что был в два этажа,
Там мир иной, там весело и гулко
Гоняет мяч другая детвора.
А где смертельный бой гремел когда-то,
Там, подчиняясь веянью времён,
Растёт ковыль и пряно пахнет мята,
Зарёй подёрнут синий небосклон.
Но до сих пор, с времён поры жестокой,
Глядят на нас с небесной высоты,
Из глубины далёкого далёка,
Глаза друзей, глаза большой войны.

В КРАЮ БОЖЕСТВЕННЫХ БЕРЁЗ.

В краю божественных берёз,
Их серебристых, сладких слёз,
Пурпурный мак росой искрится.
Дрожит в тумане речки плёс,
Гладь вод  зеркальная светится.

Ушло дыхание ночи,
Истома навевает сны,
Зарницы перлами сияют.
В плену звенящей тишины
Скворцы либретто сочиняют.

Зарёй пылает небосвод,
Тускнеет звёздный хоровод,
Во мглистой дымке растворяясь.
Затеял месяц праздный ход,
Игрой с рассветом забавляясь.

Простор, где небо и стрижи,
Наполнен праздником души,
Сердец цветник благоухает.
Оазис света и любви
Покой земной предвосхищает.