Тамара прожила с мужем 25 лет и развелась.

Последнии годы муж ничего не делал дома, все свои деньги проигрывал ( как она узнала перед разводом, изменял ей с некровной родственницей)
  
   Через год свободной жизни, Тамара вышла замуж за молодого, очень красивого человека. Разница в возрасте 13 лет(ей было 40, ему 27), родила ему ребенка.

Муж делает все по дому сам, его не нужно о чем-то просить, читать нотации .Он в работе даст фору любому опытному мужу. Иван умеет делать все: от сантехники до электричества, хоть и молод.
  В отношениях не существует, а строит отношения каждый день.

На сегодняшний день эта семья прожила счастливо уже 3 года.
(имена изменены)

Ах! Как хочется все время быть счастливой! Ах! Как хочется все время песни петь!

Разбудил его настойчивый стук в дверь. Сенька, больше некому. Михалыч повернулся на другой бок, пытаясь снова заснуть. Но Сенька продолжал избивать дверь. И Михалыч тут же вспомнил о своем вчерашнем решении. Он сел на диване, потряс головой, сделал пару резких вдохов-выдохов. Голова была в порядке, лишь тупо ныла растянутая при вчерашнем падении растянутая промежность. И решение, принятое Михалычем, никуда не ушло, а прочно сидело в его голове. Видать, оно исподволь зрело в сознании Михалыча, просто он не хотел себе признаваться в этом. А теперь вот созрело окончательно и требовало реализации, иначе – ну просто уже никак.  Михалыч  вздохнул, натянул треники, привычным жестом заправив пустую правую штанину за резинку пояса и, постукивая костылями, пошел открывать дверь. На пороге  в длинных семейных трусах, из которых торчали худущие ноги в реденьких светлых волосиках, в майке навыпуск стоял всклокоченный Сеня.
- Михалыч, у нас там ничего не оставалось, а? – просительно выдавил он серыми губами.
- Не знаю, проходи, сейчас посмотрим, - посторонился Михалыч, пропуская Сеньку. – Что, опять на работу не пошел?
- Отгул взял.
На неубранном  столе, среди тарелок с малосольным сигом, солеными груздями и кусками вареной оленины,   стояла бутылка с недопитой водкой. Там было еще граммов сто- сто пятьдесят.
-Пей, я не буду, - сказал Михалыч. – И потом  оденься и возвращайся ко мне. У меня дело к тебе есть.
- Я сейчас, Михалыч, сейчас! – обрадованно заторопился Сенька, проглотил остаток водки и, не закусывая, побежал домой.
Михалыч вытащил из холодильника пакет с фаршем, позвал громко:
-Кис-кис, Митюша, кис-кис! Иди ко мне, завтракать будем!
Митяй не заставил себя долго ждать и с громким «Мяяяя!» тут же объявился на кухне, с мурлыканьем стал тереться об единственную ногу  Михалыча. Михалыч сел прямо на пол и, доставая из пакета маленькие кусочки фарша, скатывал их между пальцев в шарики и по одному подавал на ладони коту. Митяй жадно схватывал этот мясной комочек и, проглотив,  терпеливо ждал следующий. А если давать ему есть фарш из кучки, глупый Митяй набивал полный рот  и  мясная масса давила ему на больные десны, отчего он начинал вертеться на полу, плеваться и  кричать от боли. Накормив кота, Михалыч спрятал пакет в обратно в холодильник. Потом  помыл руки и приготовил большую сумку, в которой Тамара обычно носила Митяя на лечение к ветеринарам. Кот, завидев сумку,  побежал прятаться под кровать. Он хорошо знал, чем для него чревато появление этой ненавистной сумки. Сначала его, покачивая, в полной темноте несут в неизвестность, потом чужие люди в белых халатах, в незнакомом помещении с неприятными резкими запахами,  насильно раскрывают ему рот и заглядывают в него, подсвечивая себе чем-то ослепительно ярким. Затем следует болезненный укол в бедро, провал в темноту и просыпание уже дома, с тошнотными позывами  и мокрой тряпкой на тяжелой голове,  время о времени заботливо меняемой  хозяйкой, а еще эти неприятные ощущения в выскобленной от зубных камней пасти…      
* * *
Стукнула входная дверь.
- Михалыч, я готов! – весело прокричал Сенька. – Куда идти, чего делать?
Всем своим пропитым нутром Сенька чувствовал, что сегодня ему опять достанется дармовая выпивка.
- Подожди, - сердито сказал Михалыч. – Я сейчас.
Он с сумкой проковылял в спальню, сел на пол и заглянул под кровать. Митяй, нехорошо отсвечивая зелеными глазами,  сидел в самом дальнем углу.
- Ну, иди ко мне, иди, Митюша, - забормотал Михалыч, пытаясь дотянуться до кота рукой. Митяй, чуя недоброе, отполз еще дальше.
- Я ж тебя все равно достану! – разозлился Михалыч. И, запустив костыль под кровать, зацепил им кота и подгреб к себе. Взяв его на руки, уселся с ним на кровати. Погладил по серой взъерошенной спине, по большой круглой  голове с прижатыми ужами.
- Ну что, Митяй? Пора тебе, брат. Ну, извини, и прощай! Так надо.
Михалыч поцеловал кота в усатую морду,  затолкал его в сумку,  вжикнул замком и вынес  в прихожую, где его дожидался, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу,  Сенька.
Сумка заходила ходуном, пытаясь выбраться из нее,  Митяй стал хрипло кричать, как будто кто его душил.
- Вот тебе пятьсот рублей, а вот сумка с Митяем, - отрывисто сказал Михалыч, протягивая Сеньке дергающуюся сумку. – Отнеси к ветеринарам. Знаешь же где? Пусть усыпят. Это стоит рублей полста, не больше. Потом купишь  водки и ко мне, помянем Митяя.
- Ух, ты! – почесал в затылке Сенька. – Значит, все же решил? Ну и правильно. Он же  вам тут все зассал, зайти невозможно. Слушай, а куда девать… Ну, это, тело?
- Куда, куда… Откуда я знаю, куда, - раздраженно сказал Михалыч, болезненно прислушиваясь к воплям еще живого Митяя. – Земля сейчас мерзлая, не закопаешь. Снеси куда-нибудь в котельную. Купи мужикам пива, пусть сож… Пусть кремируют. Ну, пошел, пошел, не рвите мне тут душу!        
Сенька часто покивал головой, как китайский  болванчик,  повернулся и вышел на лестничную площадку. Дергающаяся сумка тяжело оттягивала ему руку. Митяй, не прекращая,  приглушенно выл в своем тесном и темном узилище. И это удаляющееся с каждым  шагом Сеньки завывание  в самом деле рвало и когтило душу Михалыча. Хоть и надоел ему до чертиков Митяй, было его ужасно жаль. Все же какая-никакая, а живая, более того – родная душа… А что он скажет жене? Что умер? «А как умер, от чего умер? От старости? А может, это ты его костылем забил, когда больной бедолажка Митюшка  сделал очередную лужу?» – с подозрением заглянув в глаза Михалычу, скажет Томка. И ведь будет укорять его в смерти кота до  конца дней, хотя сама же и страдала от его старческого маразма. А кто ляжет на грудь Михалычу приятной тяжестью и смурлыкает ему перед сном котофеевскую песню, легонько когтя его перед этим? Черт, это невозможно!
* * *
Слышно было,  как хлопнула за Сенькой тугая, на пружине, дверь, и митяевских жалобных воплей почти не стало слышно. Сенька же сейчас свернет за угол и исчезнет! А с ним и бедняжечка Митяй, который жил с Бельскими душа в душу целых восемнадцать лет и которого Михалыч недрогнувшей рукой отправил на казнь! Вот именно – на казнь! А вдруг он еще будет живой, когда Сенька понесет его, усыпленного, в котельную и отдаст кочегарам на сожжение?  
Ну не сволочь, а? Михалыч скрежетнул зубами, смахнул с небритой щеки выкатившуюся злую  слезинку и в два широких  взмаха костылей   оказался на кухне,  пододвинул к окну стул, взгромоздился на него и, балансируя на одной ноге, торопливо стал дергать на себя примерзшую за ночь внутреннюю фрамугу форточки, толкнул на улицу наружную. С улицы ворвался морозный воздух, пахнущий угольной копотью от соседней котельной. Михалыч просунул всклокоченную голову  в форточку, завертел ею в поисках Сеньки. Но того уже нигде не было. Ушел! А до ветеринарной клиники дойти – всего ничего, метров двести. Надо позвонить туда, сказать, чтобы они ничего Митяю не делали и отправили Сеньку обратно домой. С котом! Так, где же справочник? А, вот. А как зовут их главного врача? Вспомнил – как их районного главу, Борис Иванович! Сейчас, сейчас, Митюша, ты будешь скоро дома и папочка покормит тебя твоим любимым фаршиком.  
Михалыч потянулся за трубкой, и аппарат неожиданно зазвонил. Настолько неожиданно и резко, что у Михалыча  даже неприятно подпрыгнуло сердце,  и он отшатнулся от стола. Снял трубку. Звонила его благоверная. Сообщила, что послезавтра вылетает, что насчет машины договорилась сама в управлении образования и  в порту ее встретят.  «Ладно, ладно,-  торопливо сказал Михалыч, -  мы ждем, извини, у меня что-то живот разболелся». Нажал на рычаг и стал набирать номер ветеринарной клиники. Набрал, подождал соединения, но из трубки послышались короткие гудки. Занято! Но как же так, он же не успеет! Чуть не плача, дрожащим указательным пальцем снова стал нетерпеливо набирать номер.  Диск вращался очень медленно, пару раз сорвался, и номер пришлось набирать вновь. Наконец, соединение… Слава тебе господи, пошел длинный гудок! Гудок, еще гудок. Но почему же никто не берет телефон? А, нет, взяли!
* * *
- Ветеринарная клиника, слушаю вас, - сказала трубка низким женским голосом. Видимо, медсестра.
- Это… Как мне услышать вашего главного врача, Бориса Ивановича? – хрипло спросил Михалыч.
- Он сейчас не может подойти. У него операция.
- Какая еще операция? Что, уже моего Митяя усыпляют? – закричал Михалыч.
- Какого еще Митяя? – удивились в трубке. – Кобельку  тут одному ухо зашивают, порвали в драке. Не помню, как его зовут, но точно не Митяй.
- Уфф! – вытер вспотевший лоб ладошкой Михалыч. – Послушайте, как вас зовут… Ирина Петровна, тут к вам должен подойти один мужичок с котом в сумке, зовут его Митяй.
- Кого, мужичка?
- Да нет, мужичка зовут Сенька… Вернее, Семен. А в сумке у него кот. Вот тот Митяй.
- Подождите, подождите, - сказала Ирина Петровна. Слышно было, как она спросила кого-то: «Мужчина, это не вы Семен?  Да вы что, глухой? Вы, говорю, Семен? И в сумке у вас кот  Митяй?». И опять в трубку:
- Пришли ваши Семен с Митяем. И что?
- Дайте ему  трубку! – обрадовано сказал Михалыч.
-Але, кто это? – просипел Сенькин голос. – Говорите громче, вас не слышно!
-Сенька, глухая ты тетеря! – весело прокричал в трубку Михалыч. – Все, акция отменяется! Дуй с Митяем домой! Домой, тебе говорят!! Ну, зайди, зайди по пути в магазин…
Пить с Сенькой в этот раз  он не стал – отдал ему только что купленную им бутылку целиком, и Сенька, не веря своему счастью,   торопливо ушел домой с водкой под мышкой. А Михалыч на кухне осторожно извлек уже охрипшего от ора Митяя из сумки и сел с ним, как обычно, на пол перед извлеченным из холодильника пакетом с оленьим фаршем.
-Давай, брат, порубай оленинки-то, и спать, - виновато бормотал он, подсовывая мясные катышки под обиженную митяевскую морду. Но Митяй нервно дергал хвостом и усами и отворачивался от руки дающего.
-Обиделся, да? Обиделся. Эх, ты! – укоряющее сказал Михалыч, поглаживая кота по взъерошенной спине. – Это я на тебя, между прочим, обижаться должен. Чуть калекой из-за тебя не стал, до сих пор копчик и все, что рядом,  болит. Ну ладно, ладно, все, мир! Живи, никто тебя больше не тронет. Иди, отдыхай. Потом поешь.
И Митяй, осторожно ступая,  ушел с кухни. Михалыч вздохнул и включил чайник, потом – маленький телевизор, стоящий на морозильной камере. Но и  сквозь шум закипающего чайника и грохотание какой-то войнушки по НТВ он расслышал характерные звуки. Это Митяй часто-часто скреб когтями линолеум в прихожей. А спустя несколько секунд в нос шибануло аммиаком.
-Б…ь! – сказал Михалыч. – Ну,  ты и козел, Митяй!
Он  вышел в прихожую. Митяя там уже не было, а на полу расплылась огромная  лужа. В два раза больше обычной.
- Мстишь, да? – зло сказал Михалыч в пространство, зная, что спрятавшийся под кроватью Митяй все прекрасно слышит и довольно щурит свои подлинявшие к старости зеленые глаза. Михалычу ничего не оставалось, кроме как  выволочь с кухни стул, сесть на него рядом с поломоечным ведром  и в очередной раз взяться за швабру.
* * *
Закончив с замыванием  следов преступления Митяя, Михалыч затем «замел» и свои, оставшиеся после небольшого загула с Сенькой, и решил вздремнуть. Устроившись на диване, он позвал Митяя – недовольство на старого беспутного кота прошло, а  на смену ему пришло умиротворение от того, что Михалыч  все же не совершил злодейство. Ну а то, что Митяй продолжал творить свои мокрые дела… Что ж, старость – она никому не в радость. Еще неизвестно, что будет с самим Михалычем, когда он доживет до возраста Митяя. Если, конечно, доживет – по человеческим меркам, коту было уже далеко за восемьдесят.
-Ну,  иди же ко мне, дурачок, иди, - звал Михалыч, приглашающее похлопывая ладошкой по дивану – обычно Митяй, заслышав этот звук, всегда спешил уютно  устроиться на груди  своего хозяина. – Кис-кис, Митюша, кис-кис.      
Но Митяй не шел. «Крепко же он на меня обиделся,  - сконфуженно подумал Михалыч.  – Еще бы не обидеться – чуть в крематорий не угодил. Ладно,  я не гордый, сам к тебе пойду».
И он прохромал в спальню, опустился на пол, заглянул под кровать. Митяй был там. Он лежал головой к Михалычу, а глаза его были закрыты. Спит, что ли?
- Митяй, а, Митяй? Ты чего это тут разлегся? Не слышишь,  что ли, как тебя папа зовет? – с охватившим его непонятным волнением забормотал Михалыч. – Ты что, еще и оглох, ко всему? А ну вылазь, да пошли на наш диванчик.
Но Митяй молчал. И Михалыч все понял. Он дотянулся дрожащей рукой до Митяя, пошевелил его еще теплое, но уже безжизненное тело. Все, Митяя не стало. Ошеломленный Михалыч осторожно вытащил безвольную  тушку  кота с обвисшими лапами и некогда пушистым хвостом, на котором от старости образовалась большая проплешина, положил его на кровать, присел рядом.
-Вот как, брат, ты решил, - дрожащим голосом сказал Михалыч, поглаживая кота. – Сам, значит, ушел. Ну что ж, прощай, брат Митюша, и прости меня. И спасибо тебе, что был у нас.
Закончив свою  бессвязную прощальную речь, Михалыч нагнулся и коснулся губами мохнатого, остывающего лба Митяя с зажмуренными глазами. На голову кота скатилось несколько слезинок. Вытерев кулаком глаза, Михалыч пошел за давешней сумкой.
Завтра прилетала Тамара. Митяя надо было похоронить до ее возвращения, чтобы она не видела кота неживым. Именно похоронить.  Михалыч позвонил начальнику бывшей  своей мехколонны, с которым он был в хороших отношениях, объяснил суть дела. Через пару-тройку  часов  за ним приехал вездеход. Михалыч нацепил протез, оделся и, осторожно ступая со ступеньки на ступеньку, спустился со своего второго этажа с сумкой в руке. Взревев, вездеход вырулил со двора и помчался по малолюдным улицам поселка на окраину, а затем вообще выехал за его пределы. В паре километров в тайге была вырублена и обустроена  большая  площадка под учебный автодром. Вездеход пересек его и спустился к кромке тайги. Под одной из заснеженных лиственниц, плотной стеной  подступающих к автодрому,   чернела  выдолбленная в вечной мерзлоте метровая яма.
- Мужики вот здесь решили выкопать могилку твоему коту. Пойдет, Михалыч? – почтительно спросил водитель вездехода Андрей. Михалыч кивнул.
– Ну, давай своего… своего приятеля, я похороню. Да ты сиди, я сам.
Но Михалыч отрицательно помотал головой и вылез из теплой кабинки. Неловко шагая по глубокому снегу, он подошел к ямке и осторожно опустил на ее дно сумку с Митяем. Постоял с минутку молча.
-Ну, закапывай, - скомандовал он Андрею, сокрушенно махнув рукой и, тяжело опираясь на трость, побрел к вездеходу…
* * *
Вернувшись домой, Михалыч  нехотя пообедал позапозавчерашним борщом, потом лег на диван и попытался поспать – в эту ночь ему нужно было идти на дежурство в детский сад. Ворочался, ворочался, а заснуть так и не смог – перед глазами все время стояла  добродушная усатая  морда Митяя. Да и засыпать он привык, ощущая у себя на груди теплую тяжесть громко тарахтящего кота – вот такое могучее у него было мурлыкание.  «Что за черт! – раздраженно думал Михалыч. – Ну, любил я кота. Ну, умер он. Не родственника же похоронил какого, не приятеля. Что ж мне  нехорошо-то так, тоскливо?». Но в глубине души Михалыч прекрасно понимал, что Митяй за эти годы очень глубоко вошел в его жизнь, в жизнь его жены Тамары, отсюда и эта скорбь. Еще неизвестно, как Тамара перенесет  кончину Митяя, которого она тоже очень любила, невзирая даже на его старческую немощь с этими мокрыми последствиями. «Нет, надо будет завести нового кота, желательно совсем котенка, чтобы прожил как можно дольше, а еще лучше – пережил бы меня,   - решил в конце концов Михалыч. – И назвать его Митяем».
Так и не сомкнув глаз до самого вечера, Михалыч затем отправился на дежурство в детский сад. Вот здесь он, наконец,  выспался – может, потому, что в садике ему ничего не напоминало о Митяе. Вернувшись с дежурства, он сварил свеженький вермишелевый суп с курицей, настрогал салат из помидоров и огурцов – вот-вот должна была прилететь Тамара. А вот и нетерпеливый прерывистый звонок в дверь – так звонила только она. Михалыч при полном параде – чисто выбритый и наодеколоненный, в свежей рубашке, с пристегнутым протезом, в  выглаженных брюках, -  торопливо похромал к двери.
Тамара, вкусно пахнущая морозцем и какими-то тонкими духами – видимо, в городе прикупила по  случаю, перешагнула порог. Михалыч снял с ее плеча и поставил на пол большую сумку, еще какую-то коробку Тамара сама осторожно пристроила на тумбу у зеркала, и только тогда позволила себя поцеловать.
- Ну, как вы тут, без  меня, не сильно шалили? – нарочито строго спросила она мужа.
- Да так, - сказал Михалыч. – Немножко. Давай раздевайся, и за стол, пока супчик горячий.
И тут в коробке кто-то зашуршал, запищал.
-Что это? – удивленно спросил Михалыч.
- Сюрприз! – засмеялась Тамара. – Да ты открой.
Михалыч осторожно отвернул картонную крышку, и суеверно отшатнулся: на него смотрел зелеными глазами серый полосатый котенок,  вылитый Митяй в детстве, такой же лобастый. Михалыч вытащил его из коробки, поставил на тумбу. Ну да, Митяй и Митяй, даже окрас ближе к брюшку также переходил из серого в палевый цвет.
- Откуда он у тебя? – потрясенно спросил Михалыч.
Оказалось, что котенка подобрал в троллейбусе сын, когда возвращался на квартиру из  университета. Кто-то намеренно оставил его там. Котенок  ползал под сиденьем  и отчаянно пищал. Сердобольный Вадик, которого также поразило сходство потеряшки с Митяем,  посадил его в свой рюкзак и привез домой. Как раз накануне прилета матери к нему. Ну,  а уговорить маму забрать котенка с собой большого труда не составило. Тем более, что хозяйка квартиры высказала Вадику свое явное недовольство присутствием беспокойного кошачьего детеныша в ее домовладении.
- Пусть живет, да, Михалыч? – просительно сказала Тамара, прижимаясь к мужу и поглаживая котенка по выгнутой полосатой спинке. – Митяй у нас уже старенький, вот-вот, не дай Бог, случится с ним что. А тут его готовое, можно сказать продолжение. Где, кстати, сам-то Митяй? Чего он не идет знакомиться?
- Вот это и будет наш второй Митяй, -  сказал Михалыч. – Ты его вовремя привезла. Ну, иди к папочке, Митюша. Пойдем, я тебя покормлю…

Огромные чудо-крылья
Черной лохматой птицы
Город собой накрыли,
Спрятав дома и лица.

Ночью кипит работа,
Ее выдают лишь тени,
Где-то, кого-то кто-то,
Темень, сплошная темень.

Ночью гулять опасно,
Лучше остаться дома,
Только не все согласны
С этою аксиомой.

Видишь ту сигарету?
Девочке ночи мало.
"Дайте сюда карету,
Золушка хочет бала"!

Пьный художник слышит,
Чувствует настроенье:
"Станут конями мыши,
Дайте мне вдохновенья"!

Красным помажет губы,
Черным подправит брови,
И в замок, где воют трубы,
И гомонят свекрови.

Стены в лиловых красках,
В черных нарядах слуги,
Свита и гости в масках,
Только глаза и руки.

Принц в реверансе низком:
"Здравствуйте, мы Вас ждали"!
К сердцу прижмется близко:
"Нет, Вы, не опоздали".

Стонут вдали свекрови
Нагло и откровенно,
Близость соленой крови
Действует внутривенно.

С шумом взлетают птицы
Чувствуя запах фальши,
Что-то должно случиться,
Дальше, скорее дальше!

И на краю рассвета
Воем своим пугая,
К замку летит карета,
Только уже другая.

Хлещет фонтаном ярость:
"Я не хотел, поверьте!
Сколько еще осталось?
Здесь не должно быть смерти!"

Скомканные страницы
Не воротить и пекла,
И превратились лица
В горстку сухого пепла.

Вроде бы стало тише,
Справился с подлецами.
А под ногами мыши
С медными бубенцами!

На пол летит посуда:
"Все же закрыты двери!
Как? Почему? Откуда?
Вы же сгорели, звери!"

Кафельная палата,
Воздуха не хватает,
Это уже расплата,
А снег за окном не тает.

Автор на руки дует,
Он их обжег немного,
А за него колдует
Доктор седой и строгий.

Режет, забыв про совесть,
Колет, нахмурив брови,
Пишет иглою повесть,
Лишь бы хватило крови.

Пьяное от наркоза
Сердце устало бьется,
На пол бежит глюкоза,
Смерть за окном смеется.

Здравствуй, старый!
Ну ты пиши,
как там с тарой
твоей души -
кости, кожа
и все такое?
Нам ведь тоже
здесь нет покоя.

Ты душою
у нас - Орфей,
но дешевый
любил портвейн.
Пел, как Леннон,
а пил - измерь!
И, как Ленин,
отринул дверь:
"Пусть падем мы,
пусть всем хана!
Но пойдем мы
путем окна!"
Эти перлы
трясет мандраж,-
был не первый,
увы, этаж...

Скажешь, старость
не радость, старый?
Но осталась
душа! А с тарой -
будь, как с флейтой
Джао Сунтин,
и не пей ты
дешевых вин.
От Сары с Арой
шлю томик Сартра, -
тебе ведь, старый,
17 завтра!

Сижу в праздничном платье...Туфли. Довольное лицо. У школы был юбилей. У женщин 40 лет не празднуют, но здесь особый случай:дождь после концерта. И сразу рой мыслей в голове, как капелек на боковом стекле троллейбуса. Одни быстро пробегают в сознании, как и капельки стекают вниз, а какие-то долго на поверхности дрожат и не дают покоя...
Всё, что дано нам в этой жизни, нужно для совершенствования внутреннего мира, для того, чтобы стать сильней. И нет ничего прекрасней, чем сильная душа, которая чуткая и широкая одновременно. Когда хочется подняться в горы и закричать, как сильно любишь жизнь. А потом слететь вниз на параплане и петь песни о жизни, любви, свободе... Жизнь такая прекрасная, как и розовые полоски на небе, которые появились совсем недавно, после праздника. Вот они чуть размыты, а вот четкие, как натянутые струны. И хочется жить! Жить для того, чтобы быть сильной, чтобы побеждать и становиться все счастливее и счастливее. : ))

Что может быть коварней женской мести?
И Боги превосходства не прощают...
А в чём вина Горгоны? Сила Зевса
От ревности Афины не спасает.

Прекрасный лик отныне безобразен -
Чудовище со смертоносным взглядом.
Где волосы, что Он любовно гладил?
Клубками чёрных змей сползают гады.


И кто Персей: убийца? избавитель?
О, как давно она тебя искала!
И в миг последний, слушатель и зритель,
Что влажным ртом она тебе шептала?

Из крови умирающей Медузы
Возник Пегас и в облака взлетает.
Не потому ль порой так жалит Муза,
И жжёт в груди, и ядом отравляет?

Если хочешь ты жизнь поменять свою круто,
Отправляйся с друзьями ты в баню скорей.
Пролетят незаметно  часы как минуты,
Только в пиво ты водки побольше подлей.
А потом в самолёт вместо друга грузись,
И лети в другой город  на твой так похожий
И в квартире  чужой  спать  удобней ложись,
И  к тебе подойдёт с сковородкой судьба твоя, может.

Покажи ей свой паспорт с  московской  пропиской,
А она тебе с питерским адресом паспорт подаст.
Ты её назовёшь невзначай аферисткой
И гитарой получишь - аккурат промеж глаз.
Тут заявится к ней новогодний жених
Он, ревнуя, в пальто станет париться в душе.
И  проверкой на прочность  ты станешь для них,
А она вдруг поймёт, что ты всё-таки лучше.

А невеста твоя в  однокомнатной вашей
Будет ждать от тебя, горько плача, вестей,
В телефонную трубку тебе на прощание скажет:
-Я ж просила  тебя, Женя, много не пей!
Протрезвев, ошалевший от нового чувства,
Ты вернешься  домой,  банный веник забыв,
Но всегда побеждают любовь  и  искусство…
Привезёт тебе веник она, дверь своими ключами открыв.

С лёгким паром!

ВРЕМЕНА ГОДА
(Из стихов моего спаниеля Дюка. Перевод с собачьего)

1.

На траве… на желтеющих нивах…
На земле, жарким солнцем прогретой –
Развалилось, дворнягой ленивой,
Лето…

Спит… лишь изредка – рыкнет громом,
Если что-то сквозь сон услышит,
И опять спокойно и ровно
Дышит…

А когда озверевшие мухи
До предела его достанут –
Задней лапой почешет ухо…
Встанет…

И, неспешной трусцой, продолжая
Вечный времени бег по кругу,
Устремится, с ленивым лаем,
К югу…

2.

Дунет ветер холодный с залива,
Закачает верхушки сосен…
Прибежит золотистый ретривер –
Осень…

Пронесется – взъерошен, неистов –
Лесом… парком… безлюдным пляжем…
Отряхнется брызгами листьев…
Ляжет…

Полежит (но совсем недолго)…
Вскочит, мокрой землей заляпан…
Задерет, с ощущением долга,
Лапу…

И, обильным дождем пометив
Город… сёла… деревни… дачи,
Вслед за Летом, умчится, как ветер…
Дальше…

3.

Стянет робкий морозец лужи
Ледяною корочкой синей…
Землю выбелит вестник стужи –
Иней…

И, в упряжке, размеренным бегом,
Приминая листвы охапки,
Привезут с собой тонны снега
Хаски…

Белоснежны, высоколобы,
С голубыми, как лед, глазами –
Покрутившись, свернутся в сугробы
Сами…

И – усталые – в ту же минуту,
Укрываясь хвостами, задремлют,
Меховым одеялом укутав
Землю…

4.

А к Весне – ошалев от безделья,
Засверкают глаз синевою…
На прощанье, февральской метелью
Взвоют...

И – на Север!.. в домашние дали!..
Но… уже не вернуться обратно:
Лягут на спины черных проталин
Пятна,

Превратив их в смешных далматинов…
И веселое солнце засветит…
И запахнет прелью и тиной
Где-то…

И, с Весною – кто вместе, кто порознь –
Многоцветьем окрасов и мастей,
В Мир ворвется щенячья поросль –
Счастье!

©Владимир Безладнов, 2008 г. Саров.

ПЕРВЫЙ СНЕГ
(Из стихов моего спаниеля Дюка Ирвинговича. Перевод с собачьего)

My God!.. какой восторг!.. какое упоенье,
Когда ты, не в мечтах, не в беспокойном сне –
Увидишь наяву, как за ночь, лес осенний
Укрыл густым ковром, не тая, первый снег!

Как славно ощутить его горячий холод!..
Как сладко, полизав, попробовать на вкус!..
И снова осознать, что ты здоров и молод,
Забыв английский сплин и русскую тоску!..

Как хорошо в снегу кататься с боку на бок!..
Восторженно скуля, валяться на спине!..
Носиться, не щадя своих мохнатых тапок,
Кругами, как щенок, по снежной целине!..

Остановиться, сесть и, одурев от счастья…
На миг, остолбенев… и высунув язык…
Мотая головой, ловить раскрытой пастью
Летящий белый пух, с отливом бирюзы!..

Как хорошо прочесть – не только мокрым носом,
Но и глазами – след того, кто здесь прошел,
Рвануться вслед за ним, сквозь снежные заносы…
Сто метров – и назад!.. Как это хорошо!

Я знаю: этот снег нам суждено оплакать –
Зачавкает опять под лапами листва,
И ждут нас впереди еще и дождь, и слякоть –
Погода, как всегда, капризна и черства,

И что-то изменить, увы, не в нашей власти:
Ее не убедишь, и не поспоришь с ней…
Но, пусть всего лишь день… и, все же – это счастье,
Когда в твоем лесу искрится первый снег!

©Владимир Безладнов, 2006 г. Саров.

Чёрную шляпу, надвинув на лоб,
Грустно шагал по земле Чернотроп,
Осени поздней последний вассал
С улиц холодных её провожал.

В сумерках поздних смолкали шаги,
Город смотрел им во след без тоски.
Он усмехался, рыдала она,
А на пороге стояла Зима.

По чуть замерзшей земле чёрных троп,
Гордо шагал господин Чернотроп,
Он успокаивал Осень: "Не плачь,
Лицо под чёрным плащом моим спрячь"

Всхлипнув тихонько, сказала она:
"Слишком я щедрою к людям была,
Лишь в сундуках опустело моих,
Стала я сразу плохою для них"

На руки взял Чернотроп госпожу
И закричал людям: "Я ухожу!"
Но облегчённо лишь город вздохнул,
Когда он рыжее пламя задул.